Цивилизация на распутье

Цивилизация на распутье[1]

Сто лет назад, первые решительные шаги современной науки, в собственном и окончательном смысле этого термина, нанесли решительный удар по идеализму и, с появлением науки, возникла техническая цивилизация, начался переход от частного ремесленничества к организованной производственной работе: новая эпоха промышленности и международных компаний, которая в настоящее время определяет наш мир, и с беспощадной жестокостью насаждает в нем отношения силы. Известно, что нео-кантианство и нео-идеализм пытались исправить это течение, слишком уж полагаясь на несостоятельность и грубость позитивизма, но не понимали, что «дух времени» (Zeitgeist), никогда не вернется назад, и что истинное присутствие человека во времени заключается в действии изнутри него, не в его игнорировании или исключении, но в уловлении и стимулировании движущих им ферментов.

Идеалистическая реакция против науки, как ни странно это может показаться (хотя, что в этом странного?), победоносно шествовала, особенно в Латинских странах – во Франции, и особенно в Италии – там, где классическая традиция оставалась более живой, по странному возмездию диалектики противоположностей, способствуя «падению» враждебного принципа, и буйству последующих волн эмпиризма, прагматизма, диалектического материализма, экзистенциализма, проблематицизма, борясь с любой философией, не переходящей в практику и не осуществляющейся в действии без остатка. Вот основные условия, какими бы незначительными и скромными они не казались, составляющие драму, в которой безысходно барахтается кризис нашей цивилизации, что, в конечном итоге, является судьбой каждого из нас и побуждает нас вновь подниматься на склон, ведя подальше от идеализма: до критики Канта, до Просвещения XVIII века, до самого возникновения современной мысли с существенным cogito, которое, прежде всего, и превыше всего является актом воли, переходом сознания к пределу в установлении подлинности самого себя, что подтверждают безжалостные и сходные диагнозы во времена Хайдеггера и Сартра.

Таким образом, идеалист, желающий обеспечить внутреннюю жизнь, отвергая отношение с внешним миром и отрезая пуповину с природой, в итоге был потоплен природой, но в квадрате, то есть природой, которую наука и техника превратили в апокалиптическую или катастрофическую (Ясперс), где человек побежден, поскольку увлечен так называемой технической цивилизацией и стал неудержимым.

Здесь не место отмечать занимательную проблему все более интенсивных взаимоотношений между наукой и техникой или перехода одной в другую, который не только представляет собой пружину «прогресса», но более внутреннюю потребность уловить все более тонкую и сложную «игру понятий», их все еще можно назвать почтительным термином «концепты», те значения, которые ученые сегодня дают собственным терминам. Они, по правде говоря, – в трансцендентной форме – уже больше не принадлежат к концептуальной разработке, а скорее к точным целям «реального производства» результатов и целей, посредством которых наука находит свое осуществление в технике, поднимаемая на более высокий уровень, под руководством самой науки, которая в свою очередь, благодаря возможностям техники, возобновляет свой путь в новые измерения неизвестного. Неудивительно, что классическая культура и гуманитарная цивилизация, доминировавшие в формировании Запада, вступили в кризис, более того, уже находились в полном упадке и этот упадок практически ощущался широкими массами умов, почти как комплекс вины, приписывая классической традиции Запада ответственность за «закрытое общество» с кастовыми привилегиями и глухому к потребностям свободы.

Следовательно, мы живем в положение «раскола» между литературно-гуманистической и научно-технической культурой, как отмечает Геймонат, представляя сенсационное эссе Чарльза П. Сноу, Две культуры. Полное оригинальное название выглядит так: The two cultures and a second look (Две культуры и второй взгляд), где «взгляд», безусловно, указывает на визуальную перспективу т. е. пересмотр всей шкалы ценностей, которого требует от человека новая ситуация. Довольно тонкая, но легко понимаемая подоплека позиции Сноу заключается в конкретном обвинении подготовки политиков нашего времени – в первую очередь он ссылается на Англию, но то же самое, в большей или меньшей степени, относится и к США и ко всему западному миру – придерживаться классической традиции, которая привязывает их к прошлому, отдавать предпочтение Литературе вопреки потребностям науки, таким образом, уничтожив гармонию, которую литература и наука могли явить век назад, в пользу более спорного соперника и, признаемся откровенно, бесполезного.

Одно время, вплоть до нескольких лет назад (и А. справедливо цитирует яркую прозу Уайтхеда), выдающиеся ученые также могли быть и истинными любителям Литературы и выдающихся гуманистов: теперь две стороны, после краткого периода безразличия – два десятилетия между двумя войнами – кажется, перешли на открытую вражду – на раскол на две противоположные группы. На одном полюсе – художественная интеллигенция, на другом – ученые; и как наиболее яркие представители этой группы – физики. Каждые имеют до странности извращенный образ других. Они настолько по-разному относятся к одним и тем же вещам, что не могут найти общего языка даже в плане эмоций. (с. 6): отсюда, взаимные обвинения в поверхностности, в шарлатанстве, в произволе, в карьеризме и прочие подобные обвинения, далекие от назидания и утешения современного человека, который, вследствие этого, вынужден брести в кромешной темноте.

Мы слышим: «Не ученые» – понимай «литераторы» – имеют твердое мнение, что ученым свойственен поверхностный оптимизм, и они не осознают положение человека. Ученые со своей стороны считают, что художественная интеллигенция лишена дара провидения, что она проявляет странное равнодушие к участи человечества, что ей чуждо все, имеющее отношение к разуму, что она пытается ограничить искусство и мышление только сегодняшними заботами. И так далее. (с. 7). Наш автор, легко предугадать, поддерживает науку и это, не столько по профессиональным соображениям, сколько по самой сущности отношения, которое наука устанавливает или может устанавливать с бытием человека, вкладываясь в самое сердце нравственной жизни: в этом заключается нравственное составляющее в самом что ни на есть научном смысле, и почти все ученые формируют свое собственное суждение исходя из нравственной жизни (с.14).

Таким образом, неизбежные и вменяемые в вину научной подготовке недостатки не имеют ни смысла, ни тех последствий, в которых блаженно и самодовольно обращаются литераторы: они уверяют, что традиционная культура представляет собой целостность «культуры», как если бы не существовало естественного порядка, как если бы исследование естественного порядка не представляло бы никакого интереса ни по своей внутренней ценности, ни по своим последствиям. Как если бы не было научного здания физического мира, с его глубиной, сложностью и интеллектуальными связями, прекраснейшего и величественнейшего коллективного труда человеческого разума. Тем не менее, по большей части, не ученые не имеют ни малейшего представления об этом здании.

И не удивительно, тогда, поскольку не ученые забавляются с пустыми образами или постоянно пускаются в разглагольствования: речь о том, что, упорствуя в позициях отстраненности от жизни чисто ради эстетического удовольствия, они отворачиваются от безудержного продвижения прогресса и благополучия. Сноу довольно резок: «Мало того, молодые ученые ощущают свою причастность к расцвету, который переживает сейчас наука, а художественная интеллигенция страдает от того, что литература и искусство утратили свое былое значение. Начинающие ученые к тому же еще уверены – позволим себе эту грубость, – что получат хорошо оплачиваемую работу, даже не имея особенно высокой квалификации, в то время как их товарищи, специализирующиеся в области английской литературы или истории, будут счастливы получить 50% их зарплаты» (стр. 18). В самом деле, немного ниже эта «грубость» умеряется и в некотором смысле искупляется более гуманными соображениям, призывом к благам, которые наука и техника могут предложить все более широким классам и постоянно растущее изобилие. И это во всех областях, в медицине, в пищевой промышленности, в развитии культуры: «здоровье, питание, образование: только промышленная революция сделала доступными все эти вещи беднейшим слоям» (стр. 27). Он, например, выделяет в этой конструктивной революции человека будущего, Россию с ее 130000 выпускников в год (ученых и инженеров) и высоко оценивает усилия американцев, в то время как с горечью обвиняет свою родную Англию, где все еще доминирует раскол (стр. 35).

Подобный диагноз, несомненно, не мог обещать нам заключение подслащенного и примиряющего перемирия: «В нашем обществе (т.е. в странах развитой западной цивилизации) мы утратили даже простое стремление к общей культуре. Люди, имевшие богатейшее, насколько нам известно, культурное наследие, больше не в состоянии общаться друг с другом в плане своих основных культурных интересов. Это трагический факт нашей творческой, интеллектуальной и, особенно, нравственной жизни (стр. 60).

Стоит сказать, что современный человек уже не в состоянии возобновить или восстановить свое единство: Сноу с достоинством опровергает множество критиков, но между строк читается, что он не доволен, что, по его мнению, нет никакого совершенного решения, то есть даже научного решения. Но, кажется, выступление зависает в воздухе, и он хотел бы скорее всего обратиться за содействием, сближением, которое не будет вынесением или удовлетворением приговора.

Геймонат, в своем представлении, кажется, согласен со Сноу в означенных пределах и смысле, и согласие, несомненно, разумно. Проблема, однако, которая держит в тревоге Сноу более глубокая, хотя и не нашедшая решения: возможно ли восстановить единство человека, которое теперь уже, кажется, расстроено и не подлежит восстановлению? И какой ценой? Он упоминает множество препятствий и предрассудков, которые должен преодолеть данный «путь целостного человека», и гениально намекает на динамичный импульс пророческого характера, который сможет освободить в своем продвижении вперед научная революция современной эпохи. Практически, можно было бы подвести итог, такими словами: бездейственному и «дилетантскому гуманизму», повернутому лицом к прошлому классической культуры, наука противопоставляет «конструктивную гуманность» своих растущих возможностей в оказании помощи и облегчения боли – задача, которая через некоторое время сможет достичь вселенских масштабов.

Если только возможность этого распространения гуманности предполагает объединение концепции человека, то на горизонте бытия и на пути, грядущем в будущем, требуется соглашение. В этом случае наука, объединяясь с техникой, может предоставить средства, не разъясняя принципов, и не указывая на цель, из которых может лишь брать начало универсальность и единство «чувства человека».

В этом «поиске основания» посредничество между двумя культурами не может происходить только от философии, которая уже стала locus vacuus: не случайно Сноу игнорирует ее среди протагонистов современной цивилизации, но именно поэтому его призыв остается вопросом, а не ответом. Речь идет о том, что сегодняшняя философия, дочь современной имманентности, основывается на несостоятельности бытия, бесполезная и самодовольная пустотой своих формул. Повсеместно увеличиваются кафедры философии (особенно в Италии), как грибы изобилуют философские международные, национальные и региональные конгрессы, пунктуально соблюдаются сроки по времени. Но философы начинают все больше осознавать, что мир не знает, что делать с их словами, и прекрасно движется вперед (как он думает!) без них.

Показательно, что после преобразования современных университетов, произведенных наукой и политикой, философия была присоединена (в Италии и во многих странах) к филологическому факультету и смиряется с нависшей опасностью растворения в бесконечной риторической болтовне или в бездумном и некомпетентном услужении науке и технике. Современная философия делает вид, что изгоняет со своего трон богословие, но не философия, а скорее всего наука взяла бразды правления миром в свои руки и изгнала из храма знаний, в качестве бесполезной философию. Это – мы говорим, не боясь ошибиться, и появится возможность вернуться к этому вопросу, не зависит сегодня от произвола науки – но от недостаточности, более того, от незначительности философии, которая не имеет под собой крепкого основания.

Но науки тоже не может быть достаточно. Сноу справедливо защищает оптимизм и лелеет луч надежды, заставляя нас бороться, для того, чтобы общество шло навстречу лучшему будущему. Но он также не может не признать, что сегодня «каждый из нас одинок, что каждый умирает в одиночку». Еще Ницше предупреждал, что «Пустыня растет: горе тому, в ком таится пустыня» (die Wüste wächst: weh, dem der Wüsten birgt). Поэтому наука, не руководствуясь Принципом, не совершит ничего кроме непропорционального умножения одиночества, выливающегося во вселенскую панику, оставляя человека беспомощным и незначительным на краю апокалиптического ничто, которое может обрушиться на мир в любой момент.

Перевод: Сергеева Светлана

[1] Источник, Отец Корнелий Фабро, «Мгновение присутствия Духа» («Мomentо dello spiritо»),  (1965).